Наука шляться или Spaziergangswissenschaft

Сегодня в очередной раз расскажу вам, как и почему уже четыре года ем Гамбург. А прежде, подписывайтесь, кто еще не успел, на популярный телеканал «Жареные факты»

Мои силы, разумеется, незначительны, так что ни ущерба, ни особой пользы городу я не нанес. Но для меня эта практика — источник огромной пользы и, пожалуй, самый устойчивый способ познания.

Софья Ивановна принесла мне когда-то чудесную методику, которая в благозвучном варианте называется Promenadologie. Эту променадологию придумал швейцарец Люциус Буркхардт, социолог и теоретик городского пространства, в годы преподавания в университете Касселя. Променадология, также известная как Spaziergangswissenschaft и strollogy, — это идея, что движение формирует восприятие. То, как мы идем, с какой скоростью, куда смотрим и что выбираем замечать —  напрямую определяет, каким мы видим город.

Французский революционный философ-ситуационист Ги Дебор сформулировал довольно близкую по идее практику. Он назвал ее Dérive, дрейф. Упрощенно смысл в том, чтобы отказаться от привычных маршрутов и позволить себе быть ведомым средой: свернуть, где не планировал, следовать за ритмом города, идти без конечной точки и приходить, куда не ожидал.

То есть, бесцельно гулять. Это мое.

Я довольно много хожу и очень много езжу на велосипеде — причем не всегда быстро, а часто со скоростью пешехода. Велосипед — передвижная скамейка: я почти не трачу усилий, медленно качусь и могу проехать десятки километров, не теряя ощущения среды. Когда я двигаюсь, я кожей чувствую температуру воздуха, волосами — ветер, носом — запахи, если не простужен. Я осязаю ткань города, странные и загадочные уголки и явления, строения, надписи. Я вижу и людей, хотя они не главное. Но все это сигналы, которые настраивают внимание, и город перестает быть мелькающим фоном — он становится важной сущность, которую надо рассматривать, изучать и собирать из деталей в большую картину.

А ведь я еще слышу неплохо! 

Когда много лет назад я был маленьким и жил в Москве, мне казалось, что вокруг было много жизни. Помимо домов и улиц — голуби, синицы, снегири, иногда залетала чайка. Мы делали свистелки из акаций, собирали дикие яблоки, рисовали соком чистотела или одуванчика, ели сладкие стебли трав и жглись крапивой. Я уезжал летом и, возвращаясь, видел, что трава поменялась, появился новый мох в знакомой трещине на асфальте. Потом это ощущение ушло, и большую часть жизни я провёл в каменных джунглях.

Раньше я просто был ниже ростом и ближе к земле. 

Полноценно вернулось оно только здесь, в Гамбурге. Это город-сад, город-лес, город-парк. Деревья тут не вкрапление, а ткань, фон, сама среда. Причем, удивительно, почти все это посажено людьми — кто-то когда-то решил, где будет липа, где клен, где дуб, и через десятки лет это стало каркасом города. 

Рукотворная дикая городская природа. Сплошное противоречие.

Но то, что растет на нижнем этаже, под деревьями и кустарниками, не запланировано. Это дикая часть среды: сорная трава, лианы плюща, ежевика, крапива.

Стоит кусочку земли освободиться, как его сразу занимает зеленый покров. И если принять, что современный город стал чище, чем двадцать или даже десять лет назад, то некоторая часть его поверхности, не связанная напрямую с дорогами и промышленностью, по сути съедобна.

Правда, озеленители и ландшафтные дизайнеры не рассматривают город как грядку. Основная масса растений в городе как минимум несъедобна, значительная — ядовита. Растения, которые высаживаются в парках или используются в качестве живых изгородей, должны аккуратно выглядеть зимой без листьев, красиво распускаться и приятно пахнуть. Если есть еще и плоды — хорошо, но про их съедобность декораторы не думают.

Бересклет и тис, бирючина и жимолость часто встречаются в городе: у них внешне привлекательные ягоды, но контакт с ними может быть опасен для здоровья. Ядовитый болиголов похож на декоративный и вкусный кервель, а спелый борщевик, даже обыкновенный, может оставить «ожог» на руке. Съедобны не все папоротники, а о грибах вообще лучше промолчать.

Не зря учили нас с пола не есть.

Но тем не менее, выйдя в середине мая просто вокруг дома, я нахожу около двадцати видов растений, которые можно безопасно и вкусно есть. Если смотреть шире — на город в течение года, — набирается около сотни видов. Это не еда в привычном смысле: ее не едят, потому что не знают, потому что есть магазин, потому что это город и людям кажется, что это опасно, потому что этого не ела мама и не готовила бабушка.

Сорняк — вообще слово, аппетит не разжигающее.

Например, ирга — ягода моего детства. В Гамбурге она растет повсюду: сотни кустов, тонны плодов, и никто их не собирает, хотя ягода сладкая, безопасная и вполне приятная на вкус. И это не единичный случай: таких растений в городе много — они съедобны, — от съедобных каштанов и лещины до желудей и топинамбура, который когда-то сбежал с огорода, — но часто воспринимаются как минимум сомнительные, а иногда почти ядовитые. 

Боярышник, хеномелес, черемуха, бузина, одичавшая черешня, кизил, шиповник, терн, рябина, барбарис — все они съедобны и у всех есть своя кулинарная история, но в городском контексте они как будто выведены за пределы «еды». Их не собирают потому что они не вписаны в понятную картину, выпадают из привычной системы координат. Каштаны валяются, лещина пропадает зря, желуди я ел, думаю, единственный ненормальный.

Это все вопрос привычки и навыка распознавания.

На Земле известно около 300 000 видов растений, из них не менее 20 000 в разной степени съедобны. Регулярно в пищу используется около не более двух сотен, но основной вклад в структуру питания вносят полтора десятка культур

Три культуры — рис, пшеница и кукуруза — дают до половины всех калорий, потребляемых человечеством.

Город — это большая экосистема, и многие растения здесь появляются без спроса. Например там, где нарушена почва — стройка, вырубка, дорога. Чем активнее человек вмешивается в почву — копает, переворачивает, застраивает, разрушает, — тем интенсивнее он формирует вокруг себя определенный растительный мир. Такие места заселяет рудеральная растительность — виды, которые любят нарушенные грунты и быстро их захватывают, и именно среди них сосредоточено больше всего съедобных городских видов. Они сопровождают человека веками и заполняют пустоты.

Там, где человек копает, начинает расти еда.

Весной появляются крапива, сныть, чесночница, черемша; потом яснотка, одуванчик, щавель, почки липы; дальше — хвощ, ослинник, примулы, побеги капустоцветных. Газоны зацветают: сердечник, пастушья сумка, дикая морковь, лебеда. Июнь — месяц ирги, кизила и алычи, июль — время лилейника, у которого съедобно почти все, и камыша. Большинство трав съедобны в молодом состоянии — когда они только выходят из земли: их можно есть сырыми, можно готовить «как шпинат», некоторые хорошо квасятся — крапива, сныть, а от борщевика, моркови, фенхеля, горчицы и мари я жду еще и семена.

У каждого растения в тарелке свое поведение и свое применение.

Но важно понимать, что ты делаешь: нужно различать растения — черемшу и ландыш, лилейник и лилию, дикий кервель и болиголов. Это не просто сбор, это обучение вниманию. И в какой-то момент прогулка меняется: она остается прогулкой, остается дрейфом, но перестает быть только наблюдением. Потому что ты уже видишь — и дальше начинаешь действовать: наклоняешься, изучаешь, срываешь, пробуешь. И вот тут образуется удивительное взаимодействие со средой. 

Возникает телесная связь.

Съедобный город — это не метафора, но способ быть в нем. Я вовсе не настаиваю, чтобы все шли и рвали траву на газоне, но если есть время и интерес, имеет смысл хотя бы начать смотреть под ноги. Снять шоры, перестать спешить, научиться видеть и в какой-то момент попробовать мир, в котором ты живёшь, на вкус.

P.S. В прошлом году я уже собирал людей на такую прогулку, и она продлилась пару часов, но не составила и трехсот метров. Рядом с моим домом оказалось столько съедобных растений, что далеко идти не пришлось — да и не получилось. В этом году хочу попробовать снова — собрать две группы и сделать такой, большой променад. С приятными людьми, без спешки. Напишу, когда будет запись.